Неточные совпадения
Когда дорога понеслась узким оврагом
в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам
в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз,
в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами
в разных местах одну и ту же реку,
оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной
стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же
стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались
в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Но
оставим теперь
в сторону, кто кого больше виноват.
Так на том и
оставили его обе дамы и отправились каждая
в свою
сторону бунтовать город.
Но тот, казалось, приближался таинственно и осторожно. Он не взошел на мост, а остановился
в стороне, на тротуаре, стараясь всеми силами, чтоб Раскольников не увидал его. Дуню он уже давно заметил и стал делать ей знаки. Ей показалось, что знаками своими он упрашивал ее не окликать брата и
оставить его
в покое, а звал ее к себе.
Он даже усмехнулся, так что бакенбарды поднялись
в сторону, и покачал головой. Обломов не поленился, написал, что взять с собой и что
оставить дома. Мебель и прочие вещи поручено Тарантьеву отвезти на квартиру к куме, на Выборгскую
сторону, запереть их
в трех комнатах и хранить до возвращения из-за границы.
Иленька молчал и, стараясь вырваться, кидал ногами
в разные
стороны. Одним из таких отчаянных движений он ударил каблуком по глазу Сережу так больно, что Сережа тотчас же
оставил его ноги, схватился за глаз, из которого потекли невольные слезы, и из всех сил толкнул Иленьку. Иленька, не будучи более поддерживаем нами, как что-то безжизненное, грохнулся на землю и от слез мог только выговорить...
Элегантный слуга с бакенбардами, неоднократно жаловавшийся своим знакомым на слабость своих нерв, так испугался, увидав лежавшего на полу господина, что
оставил его истекать кровью и убежал за помощью. Через час Варя, жена брата, приехала и с помощью трех явившихся докторов, за которыми она послала во все
стороны и которые приехали
в одно время, уложила раненого на постель и осталась у него ходить за ним.
В одном большом доме разошлись врозь стены. Стали думать, как их свести так, чтобы не ломать крыши. Один человек придумал. Он вделал с обеих
сторон в стены железные ушки; потом сделал железную полосу, такую, чтобы она на вершок не хватала от ушка до ушка. Потом загнул на ней крюки по концам так, чтобы крюки входили
в ушки. Потом разогрел полосу на огне; она раздалась и достала от ушка до ушка. Тогда он задел крюками за ушки и
оставил ее так. Полоса стала остывать и сжиматься и стянула стены.
В больнице, когда выносили гроб, он взглянул на лицо Варвары, и теперь оно как бы плавало пред его глазами, серенькое, остроносое, с поджатыми губами, — они поджаты криво и
оставляют открытой щелочку
в левой
стороне рта,
в щелочке торчит золотая коронка нижнего резца. Так Варвара кривила губы всегда во время ссор, вскрикивая...
— Весьма любопытно, тетя Лиза, наблюдать, с какой жадностью и ловкостью человеки хватаются за историческую необходимость. С этой
стороны марксизм для многих чрезвычайно приятен. Дескать — эволюция, детерминизм, личность — бессильна. И —
оставьте нас
в покое.
«Ах ты, Боже мой! ведь сказали, что не сядем, не умеем, и платья у нас не так сшиты, и тяжело нам сидеть на пятках…» — «Да вы сядьте хоть не на пятки, просто, только протяните ноги куда-нибудь
в сторону…» — «Не
оставить ли их на фрегате?» — ворчали у нас и наконец рассердились.
Обе сражавшиеся
стороны не имели огнестрельного оружия, и неприятели, при первых выстрелах, бежали,
оставив свои жилища
в руках победителей.
Он же
в эти два дня буквально метался во все
стороны, «борясь с своею судьбой и спасая себя», как он потом выразился, и даже на несколько часов слетал по одному горячему делу вон из города, несмотря на то, что страшно было ему уезжать,
оставляя Грушеньку хоть на минутку без глаза над нею.
— Ах, Вера! — сказал он с досадой, — вы все еще, как цыпленок, прячетесь под юбки вашей наседки-бабушки: у вас ее понятия о нравственности. Страсть одеваете
в какой-то фантастический наряд, как Райский… Чем бы прямо от опыта допроситься истины… и тогда поверили бы… — говорил он, глядя
в сторону. —
Оставим все прочие вопросы — я не трогаю их. Дело у нас прямое и простое, мы любим друг друга… Так или нет?
— И вдруг вас «потянет»
в другую
сторону, и вы уйдете,
оставив меня, как вещь…
Против роскошного дворца Шереметевской больницы вырастали сотни палаток, раскинутых за ночь на один только день. От рассвета до потемок колыхалось на площади море голов,
оставляя узкие дорожки для проезда по обеим
сторонам широченной
в этом месте Садовой улицы. Толклось множество народа, и у всякого была своя цель.
К вечеру мы дошли до зверовой фанзы. Хозяева ее отсутствовали, и расспросить было некого. На общем совете решено было,
оставив лошадей на биваке, разойтись
в разные
стороны на разведку. Г.И. Гранатман пошел прямо, А.И. Мерзляков — на восток, а я должен был вернуться назад и постараться разыскать потерянную тропинку.
Впрочем, мы знаем пока только, что это было натурально со
стороны Верочки: она не стояла на той степени развития, чтобы стараться «побеждать дикарей» и «сделать этого медведя ручным», — да и не до того ей было: она рада была, что ее
оставляют в покое; она была разбитый, измученный человек, которому как-то посчастливилось прилечь так, что сломанная рука затихла, и боль
в боку не слышна, и который боится пошевельнуться, чтоб не возобновилась прежняя ломота во всех суставах.
Идеи — тела конкретно окачествованы и ни
в каком смысле не повторяют друг друга: каждая идея ощущает себя по-своему, т. е. имеет индивидуальное тело, есть телесная энтелехия [Говоря о телесности, мы обсуждаем лишь общефилософскую
сторону вопроса,
оставляя без внимания разные «планы» телесности.
Сначала, сгоряча, чтоб показать
в одну
сторону усердие,
в другую — власть, делаются всякие глупости и ненужности, потом мало-помалу человека
оставляют в покое.
Так я
оставил поле битвы и уехал из России Обе
стороны высказались еще раз, [Статья К. Кавелина и ответ Ю. Самарина. Об них
в «Dévelop. des idées revolut.» (Прим. А. И. Герцена.)] и все вопросы переставились громадными событиями 1848 года.
Это было невозможно… Troppo tardi… [Слишком поздно (ит.).]
Оставить ее
в минуту, когда у нее, у меня так билось сердце, — это было бы сверх человеческих сил и очень глупо… Я не пошел — она осталась… Месяц прокладывал свои полосы
в другую
сторону. Она сидела у окна и горько плакала. Я целовал ее влажные глаза, утирал их прядями косы, упавшей на бледно-матовое плечо, которое вбирало
в себя месячный свет, терявшийся без отражения
в нежно-тусклом отливе.
В кабинете Ляховского весело и дружелюбно беседовали с хозяином Половодов и «дядюшка». Особенным оживлением отличался сегодня Половодов. Он фамильярно трепал дядюшку по плечу и старался разогнать
в Ляховском те минуты сомнений, которые
оставляли на его лбу глубокие морщины и заставляли брови плотно сдвигаться. Ляховский, очевидно, не решался на что-то, чего домогался Половодов; дядюшка держался
в стороне и только напряженно улыбался, сохраняя свой розово-херувимский вид.
— Да, тут вышла серьезная история… Отец, пожалуй бы, и ничего, но мать — и слышать ничего не хочет о примирении. Я пробовал было замолвить словечко; куда, старуха на меня так поднялась, что даже ногами затопала. Ну, я и
оставил. Пусть сами мирятся… Из-за чего только люди кровь себе портят, не понимаю и не понимаю. Мать не скоро своротишь: уж если что поставит себе — кончено, не сдвинешь. Она ведь тогда прокляла Надю… Это какой-то фанатизм!.. Вообще старики изменились: отец
в лучшую
сторону, мать —
в худшую.
Стали мы наконец выходить из комнаты, я дверь нарочно отпертою и
оставляю; он таки поколебался, хотел что-то сказать, вероятно, за бумажник с такими деньгами испугался, но ужасно вдруг рассердился и ничего не сказал-с; двух шагов по улице не прошли, он меня бросил и ушел
в другую
сторону.
В «рыцаре же бедном» это чувство дошло уже до последней степени, до аскетизма; надо признаться, что способность к такому чувству много обозначает и что такие чувства
оставляют по себе черту глубокую и весьма, с одной
стороны, похвальную, не говоря уже о Дон-Кихоте.
Не смолоченный хлеб на гумне люди веют, не буен ветер, доброе зерно
оставляя, летучую мякину
в сторону относит, — один за другим слабосильные бойцы поле покидают, одни крепконогие, твердорукие на бою остаются. Дрогнула, ослабела ватага якимовская, к самой речке миршенцы ее оттеснили. Миршенские старики с подгорья радостно кричат своим...
Нередко благодаря своему развязно привешенному языку и давно угасшему самолюбию втирался
в чужую компанию и увеличивал ее расходы, а деньги, взятые при этом взаймы, он не уносил на
сторону, а тут же тратил на женщин разве-разве
оставлял себе мелочь на папиросы.
Это сознание, всегда покорное разуму малому и несогласное совершить мистический акт самоотречения, которым стяжается разум большой, утверждает одну
сторону истины и упускает другую ее
сторону,
оставляет раздельным то,
в соединении чего вся тайна Христова, не постигает претворения одной природы
в другую.
Открыв глаза, я увидел, что матери не было
в комнате, Параши также; свечка потушена, ночник догорал, и огненный язык потухающей светильни, кидаясь во все
стороны на дне горшочка с выгоревшим салом, изредка озарял мелькающим неверным светом комнату, угрожая каждую минуту
оставить меня
в совершенной темноте.
— Послушайте, — сказал он таким голосом, что маска вдруг слетела с притворщицы, —
оставим маменьку
в стороне: сделайтесь на минуту прежней Наденькой, когда вы немножко любили меня… и отвечайте прямо: мне это нужно знать, ей-богу, нужно.
Оставьте, не читайте! глядите на все с улыбкой, не смотрите вдаль, живите день за днем, не разбирайте темных
сторон в жизни и людях, а то…
—
Оставьте его, ради бога,
в стороне; что он за любимый автор! Издевается только над ближним.
Совершенно случайно намеченный Зоей Александровной план был выполнен со
стороны Софи блистательно. Сергей Николаевич явился как-то после завтрака, au bon courage. Княгиня
оставила их с Софи
в гостиной. Последняя хотя и не умело, но стала с ним кокетничать. Путилов разнежился, стал целовать ее руки, взял за талию. Софи склонила ему голову на плечо.
В дверях появилась княгиня Зоя. Сергей Николаевич быстро отскочил от княжны.
Так они и
в Тулу прикатили, — тоже пролетели сначала сто скачков дальше Московской заставы, а потом казак сдействовал над ямщиком нагайкою
в обратную
сторону, и стали у крыльца новых коней запрягать. Платов же из коляски не вышел, а только велел свистовому как можно скорее привести к себе мастеровых, которым блоху
оставил.
Он остановился и поднял голову кверху. Катя Лыкачева стояла по ту
сторону забора на садовой скамеечке. Она была
в утреннем легком японском халатике, треугольный вырез которого
оставлял голою ее тоненькую прелестную девичью шею. И вся она была такая розовая, свежая, вкусная, что Ромашову на минуту стало весело.
Предложение мое встретило радушный прием. Марья Потапьевна томно улыбнулась и даже,
оставив горизонтальное положение на кушетке, повернулась
в мою
сторону; «калегварды» переглянулись друг с другом, как бы говоря: nous allons rire. [сейчас посмеемся (франц.)]
Оставим в стороне"проклинания неправды"и"попрания права"; пусть будут эти слова пустыми цветами красноречия, которые
в людях,"стремящихся к материальному преобладанию", могут возбудить только веселый смех.
Сергей Дмитриевич оказался стоявшим между двумя уцелевшими старыми березами, прислонившись к одной из них среди высоких пней срубленных деревьев. Он
в темноте взял
в сторону от лесной избушки,
оставив ее
в стороне.
Еспер Иванович понял, что
в душе старика страшно боролись: с одной
стороны, горячая привязанность к сыну, а с другой — страх, что если он
оставит хозяйство, так непременно разорится; а потому Имплев более уже не касался этой больной струны.
Выйдя на двор, гостьи и молодой хозяин сначала направились
в яровое поле, прошли его, зашли
в луга, прошли все луга, зашли
в небольшой перелесок и тот весь прошли.
В продолжение всего этого времени, m-lle Прыхина беспрестанно уходила то
в одну
сторону, то
в другую, видимо, желая
оставлять Павла с m-me Фатеевой наедине. Та вряд ли даже,
в этом случае, делала ей какие-либо особенные откровенности, но она сама догадалась о многом: о,
в этом случае m-lle Прыхина была преопытная и предальновидная!
Деревенские мальчики, которых приглашали
в усадьбу, дичились и не могли свободно развернуться. Кроме непривычной обстановки, их немало смущала также и слепота «панича». Они пугливо посматривали на него и, сбившись
в кучу, молчали или робко перешептывались друг с другом. Когда же детей
оставляли одних
в саду или
в поле, они становились развязнее и затевали игры, но при этом оказывалось, что слепой как-то оставался
в стороне и грустно прислушивался к веселой возне товарищей.
На прямой же вопрос Виргинского: «Надо идти или нет?» — опять вдруг начал умолять, махая руками, что он «
сторона, ничего не знает и чтоб
оставили его
в покое».
— Да разве вы ее не любите? — подхватил Петр Степанович с видом беспредельного удивления. — А коли так, зачем же вы ее вчера, как вошла, у себя
оставили и как благородный человек не уведомили прямо, что не любите? Это ужасно подло с вашей
стороны; да и
в каком же подлом виде вы меня пред нею поставили?
«Дикая Америка»
в Москве, видавшей цыганские таборы и джигитовку казаков, успеха не имела. Я исполнил просьбу и вообще ни строчки не написал о «Дикой Америке», не хотел обижать знакомого мне антрепренера, отца Я.А. Фейгина, который показался очень симпатичным и милым, а главное, жаль было
оставить голодными на чужой
стороне привезенных индейцев.
— Россию мы
оставим пока
в стороне; но что же дурного находите вы
в этом браке?
Ожидание страшного умерло,
оставив по себе только неприятную дрожь при воспоминании о судьях да где-то
в стороне темную мысль о них.
Это правило очень важно: пересевшие вальдшнепы
в первые минуты так сторожки, что не подпустят охотника
в меру, а бегая к ним понапрасну, он будет
оставлять вальдшнепов позади и по
сторонам — вальдшнепов, которые сидели крепко и близко около него.
Обыкновение служить по найму, с одной
стороны, по-видимому несправедливое, потому что богатый всегда от службы избавлен, а бедный всегда несет ее, с другой
стороны полезно: ибо — 1-е, теперь всякий казак, выступающий
в поход, имеет возможность хорошо одеться и вооружиться; 2-е, он,
оставляя семейство свое, может уделить оному довольно денег на содержание во время своей отлучки; 3-е, человек, занимающийся промыслом каким-нибудь или работою, полезен для него и для других, не принужден бросать занятий своих и невольно идти на службу, которую бы отправлял очень неисправно.
Он клялся ей во всегдашней, неизменной любви и с жаром оправдывался
в своей привязанности к Кате; беспрерывно повторял, что он любит Катю только как сестру, как милую, добрую сестру, которую не может
оставить совсем, что это было бы даже грубо и жестоко с его
стороны, и все уверял, что если Наташа узнает Катю, то они обе тотчас же подружатся, так что никогда не разойдутся, и тогда уже никаких не будет недоразумений.